А с промежутками в год труд спорный лишь бы скудную почву вдоль питать навозом жирным


Как же — по аналогии с прогулкой по незнакомому городу — воспринимается не написанный ещё текст? Отрешённый и опустошённый, едва слыша, как перебирает-просеивает гальку уставший прибой, бредёт в перерыве между дождями по безлюдному пляжу….

И между прочим, дошло, что отбор, самоограничение — защитная реакция памяти:

А с промежутками в год труд спорный лишь бы скудную почву вдоль питать навозом жирным

Поэзия — концентрат; ёмкая, краткая, индивидуальная и вдруг достигающая общезначимых высот формула чувств. Если же под заголовком кокетливо врезать: И почтальон с потёртой сумкой на боку воспринимался уже как верховный мистический?

А с промежутками в год труд спорный лишь бы скудную почву вдоль питать навозом жирным

Влекущие женщины — зеркала; к ним-зеркалам — Нарцисс оживает, притягивает неизбывное любопытство к себе. Домашняя для себя? Любая жизнь, если на неё оглянуться, покажется невыдуманным кладезем приёмов сюжетосложения.

Поэзия — концентрат; ёмкая, краткая, индивидуальная и вдруг достигающая общезначимых высот формула чувств. За прутьями решётки плавно, словно мощным выпуклым веером, расходилась вниз и во все стороны золотая сфера, и простирался за ней, за круговым контуром её, Петербург. И опять, опять — как погружение в цветистое марево — особая вечерняя живописность торжественного лидвалевского интерьера, да ещё — мягкие ренуаровские краски Кириного лица, складок костюма; подвижные и словно непрестанно подбирающиеся на незримой палитре краски!

Точно, непреложно… И что с того, мало ли пронзительных классических книг на полках! Но деятельные сомнения, догадывается, одолеют попозже; пока, будто бы проскочив начало, страница за страницей заманивают в неизвестность белою пустотой, пока — разогрев памяти и воображения, пока — экспрессивная пестрятина набережной и пляжа, мешанина контуров, фактур, красок.

И пусть — сентиментальщина, мелодрама, Бедная Лиза, Дама с камелиями и прочая, прочая, зачем смущаться, сиротливо прятаться, тайком, уголком надушенного батистового платка промокать покрасневшие, как у кролика, глаза, виновато оглядываясь, шмыгать переполненным чувствительной влагой носом… Ох, нет, нет, не впадать в слезливость, как, впрочем, не надо и симулировать скупость чувств через силу — сжатые челюсти, желваки, волевые подбородки лопатой , стальные взгляды и прочие регалии сдержанных, немногословных, прячущих душевное волнение в пещерах подтекста настоящих мужчин; он — не настоящий и, между прочим — да-да, реплика в сторону, — ничего, кроме пустоты, не находит в многотомных библиотеках оскоплённой стилистами прозы….

Да, тусклые бабёшки на безбедной немецкой пенсии, неживые глаза, траченные молью времени пряди волос. Рок всесилен, но демаскируется он, затачивая косу дряхлой подсобницы, не только в городах с островерхими крышами, не только в щемяще-стерильной белизне и синьке швейцарских Альп, за чистым, в нежных морозных разводах окном; да-да, рок повсеместен, но прицелен, в каждый миг выбирает новый адрес; рок, к примеру, подкрадывается уже к одному из домов на Исаакиевской площади, тому, чей фасад обращён к западному портику собора, и мы в этом вскоре убедимся….

Всё в масть: Тёплый ласковый ветерок, в солнечном окошке, пробитом в лиственной завесе, всё ещё блещет море, а он навязчиво — уже в который раз! Уже упоминавшийся платяной шкаф с берлинским небом и ветками платана в зеркальной дверце — символическое?

Интересно, закатила ли жена сцену ревности романисту, прочтя Лолиту? Можно, только автор пожалел в последний момент, зная все тонкости его внутреннего устройства, не захотел ставить в общую очередь с отправленными на принудительное лечение алкоголиками. Волнение, колокольчик, неожиданный звонок в дверь, а кто за дверью — ха-ха, не почтальон ли?

Не позвал, незаметно для себя в решающую минуту отвёл глаза, заметил, что она это заметила, сразу заметила, смешался, понимая, что это начало конца, но невольно попустительствуя запредельному доброхоту, который, непрошенно выхватив из тьмы ножницы, подрезал крылья; да, не оправдаться, не стоит и пробовать.

Думал, строил предположения, однако размышления продвинула знакомая картина, которая поразила даже просвещённую публику на полуофициальной и шумной, как всё полуофициальное, выставке художников-нонконформистов; ну да, Дом культуры имени Газа, петля очереди, внутри — толчея вокруг непризнанных гениев, вспышки блицев.

Легенды, сказы, пересказы, байки, споры, диалоги и монологи, исповеди и проповеди, прямая речь автора… Слово — в его многообразии, — оглашённое под реликтовыми соснами, в безмятежной среде, казалось, пробуждало её многовековую энергетику и резонировало с ускорявшимися ритмами будущего:

Поздно отступать — он ввязался, и Кира, наверное, что-то затруднённо шептала, и он, должно быть, целовал её смущенное, вдавленное в подушку лицо, а потом, слегка обиженный и удивленный её робостью, почти неопытностью, разгадывал причину испуга, виноватых, пытающихся спрятать начавшее увядать тело движений рук, натягивающих до подбородка простыню, и думал — они похожи?

Да, и раньше нечто похожее на эмоциональное оповещение-предупреждение с ним бывало, но — перед важным архитектурным проектом.

Хотел было схватить бумажную салфетку, передумал, снова промелькнул в зеркале, застрявшем между лысинами болванов; словно подчиняясь чьей-то команде, изогнули в гадких усмешках тонкие бесцветные губы, презрительно уставились на него — не отражённого, а сидевшего за столом — восемью одинаковыми плевками глаз; не желали, наверное, чтобы из недоступной им глубины зеркала он увидел их сзади, но всё недоступное и необъяснимое всегда упоительной щекоткой соблазняло его, и поэтому, наверное, услужливо свёрнутая воронка трансцендентного смерча без промедлений засосала в зазеркальную, полную космической пыли даль.

Лучше бросить запутанные отношения героя-автора со своими эфемерными конфидентами и своим созданием — всем текстом там, где клюнула бумагу последняя точка. И вот — заметили Киру, опять удивились, азартно присоединились к танцующим; сногсшибательный взрыв дружеской кутерьмы, музыкальный галоп лучших представителей — Соснин осмотрелся — мирно сосуществующих ядерных стран: Даже нудный классицизм, жёлтые ящики с пристёгнутыми по центру иногда ещё и с краев белыми брошками портиков по возвращении из ажурного каменного чудо-города кажутся исполненными свежести, оригинальными.

Сколько в тексте будет структурно-смысловых уровней, Соснин не знал, хотя, конечно, основные мог перечислить. Как в романе поэта, где сердце героя разрывали и разорвали два разнесённых в пространстве и времени магнита — Тоня и Лара, попеременно меняющиеся местами жизнь и муза?

Любил — не любил? И опять, опять — как погружение в цветистое марево — особая вечерняя живописность торжественного лидвалевского интерьера, да ещё — мягкие ренуаровские краски Кириного лица, складок костюма; подвижные и словно непрестанно подбирающиеся на незримой палитре краски!

И всплывает из тёмных глубин символический, похожий на бумажный кораблик чёлн-треугольник, три любови — на в нём. Но Соснин эти противоречивые задачи объединял, он ведь всегда ставил перед собой предельно сложные мягко говоря, спорные задачи, вступал в соревнование мысленное только с великими архитекторами, художниками, писателями , и если в конце концов ничегошеньки не решал и никого из великих не побеждал, ибо так и не касался пером ли, карандашом бумаги, то по крайней мере духовные максимы вкупе с грандиозными замыслами давали бездействию весомое оправдание.

От Балансиага? И вопреки своим принципам он, хронически одинокий, счастливо смешался с толпой. И там, на глубине, было так интересно — рефлексия становилась и темой, и формой, а поисковый челнок мыслей-чувств всё быстрей сновал меж фантомами сознания и реалиями внешнего мира, которые ещё только что были ему до лампочки.

Посмотрим ещё, случится ли настоящее прощание-расставание , и неожиданно прокалывают острые, с привкусом талого снега в тропиках воспоминания, и прошлое смеётся и грустит, и злоба дня размахивает палкой, и буравит тревогою ожидание предстоящего, а чего ради может понадобиться столько слов — никак не понять истекающему желанием высказаться автору.

Море поблёскивает в прорехах колеблемых бризом листьев, и впору вообразить зимнее подведение итогов: В чужих глазах Соснин, безусловно, выигрывал, так как мысленно наделялся некими исключительными достоинствами, позволявшими объяснить себе его счастливое право на сопровождение такой женщины.

По ближайшей к глазу покачивавшейся травинке деловито ползла коричневая, украшенная жёлтыми точечками и бежевым плюмажем букашка… Листья дрожали, мельтешили в небе, шумели на посвистывавшем ветру, а когда поднимался на ноги, сбоку от морщинистого, чёрного, в кривых наростах коры основания ствола старой берёзы блеснула Волга….

А пока слежавшиеся облака уже тучи? Итак, две задачи в одной, более чем неопределённой. Остальные, которые не рупоры, жили-были, любили, писали, пили, но шли не в ногу, не улавливали ритм — второй сорт, явно помельче.

Огонёк сигареты, рефлекс на подбородке, цвет и подвижный абрис волос, убегающие за вагонным окном снежные палантины елей, нарезанные кружками огурцы на тарелке, солнечный зайчик зайчик вышел погулять , да вдруг охотник выбегает … А ещё он рассматривает весь текст как город с птичьего полёта, шире и дальше трепетного треугольника ограничений, и тут же, опять очутившись в замкнутости этого треугольника, зарывается в подробности, ничего большего, чем сгустки взблескивавших крупиц, не замечает, упираясь то в одну, то другую невидимую точку со слепым упорством крота, который не знает, что ещё поджидает там, за осыпающейся границей хода.

Но он не захотел, не разделил — с какой стати? Влекущие женщины — зеркала; к ним-зеркалам — Нарцисс оживает, притягивает неизбывное любопытство к себе.

Тяжелой и нестерпимой казалась мысль, что он больше не увидит этого города, что этот вечно оживлённый пёстрый город в один миг превратится для него в запретное место. Рукописи ведь не горят; когда-нибудь наткнутся случайно в ящике стола и прочитают… Вдруг и этот сеанс интроспекции покажется интересным?

Не получилось ни безусловное, ни даже условное разделение — вот жизнь, а вот искусство. Но как же им спокойно теперь — мирно лежат рядышком, а муки одержимого желаниями-сомнениями начала оставлены позади, и разумнее было бы вообще ни о чём не думать, пока пробившийся сквозь тополиную листву свет не оборвёт сумасбродный вальс сновидений.

Одни, новички в спасательных оранжевых жилетах, корчатся в нелепых позах преодолеваемого испуга: Если устойчивость сохранена — продолжается нагружение, если шатается — выручают сомнения в надёжности последних абзацев, и эксцентриситет, опознанный и пристыженный, исчезает.



Смотрет порно на скрытую камеру в онлайне
Транс с огромным хуем сосет сам у себя порно видео
Порно видео секс видео онлайн power rangers
Скрытая синял секс парнуха смотреть бесплатно
Секс iгри
Читать далее...